Аня дважды переставляла машину на парковке у ресторана, потому что Юре все время казалось, что их запрет микроавтобус с воздушными шарами. На третий раз она заглушила мотор, не спрашивая его, и сунула ключи в карман пиджака. Будильник на телефоне уже стоял на без пятнадцати шесть: утром у нее была инвентаризация на складе, у Юры планерка, и договорились они твердо, что посидят часа два и поедут домой.
– Бейджик возьми, – сказал Юра, вытаскивая из бардачка две картонки на прищепках. – Тут всем раздали, чтобы не мучились, кто есть кто.
На ее картонке кто-то от руки вывел: Аня, жена Котова. Она хмыкнула, но прицепила ее на лацкан, и Юра поправил бейджик двумя пальцами, улыбаясь так широко и по-мальчишески, как дома давно уже не улыбался. Ей это понравилось, и она решила, что два часа выдержит.
В зале уже стоял такой ор, что пришлось наклоняться друг к другу. Взрослые мужики с животами обнимались, подпрыгивая на месте, и колотили друг друга по спинам так, что звенели бокалы на ближнем столе. Кто-то носил по рядам ноутбук со старыми фотографиями, кто-то спорил, жив ли еще преподаватель по сопромату, женщины в блестящих платьях снимались на фоне золотой цифры двадцать из фольги. Аня держала пакет с коньяком, который Юра вез для старосты, и никак не могла сообразить, куда его поставить.
Юру растащили сразу, едва они переступили порог. Его звали по имени, по фамилии, по какому-то студенческому прозвищу Котофей, и он отзывался на все, смеялся, а каждому, кто подходил, показывал на Аню раскрытой ладонью, как показывают новую машину. Аня кивала, жала руки и тут же забывала имена.
Коля пробился к ним последним, когда Аня уже устала улыбаться. Он был крупный, рыжеватый, в пиджаке, который не сходился на животе, и в каждой руке держал по рюмке. Одну он сунул Юре, вторую опрокинул сам и обнял его свободной рукой.
– Котов, живой! – Он отстранился и подмигнул. – А вы тоже приехали ради Наташи?
Коля захохотал первым и так хлопнул Юру по плечу, что у того плеснуло из рюмки на манжету. Аня тоже улыбнулась, потому что вокруг улыбались все, и только потом заметила, что муж улыбаться перестал. Лицо у него стало как у человека, который на ходу хлопает себя по карманам и не находит паспорт.
– Да ладно тебе, Коль, двадцать лет прошло, – ответил Юра скороговоркой и вернул рюмку, так и не выпив.
– Какая Наташа? – спросила Аня.
Коля посмотрел на ее бейджик, потом на Юру, и рыжие брови у него медленно поехали вверх.
– Да это шутка у нас такая, старая, – сказал он. – Пойду гляну, где наши места.
Он ушел боком, протискиваясь между стульями, а Юра забрал у Ани пакет с коньяком и стал разглядывать на нем веревочные ручки.
– Юр, я спрашиваю, какая Наташа.
– Однокурсница, Ань. Коля всегда был трепло. Пойдем сядем, ноги гудят.
Ноги у него гудеть не могли, он весь день просидел в офисе. Аня пошла за ним к столу и на ходу проверила в кармане ключи от машины, будто их кто-то мог вытащить.
Наташу ей никто не показывал, но Аня узнала ее сразу, потому что Юра на секунду перестал жевать. Женщина лет сорока, со светлым каре, в темно-синем платье без единой блестки, шла через зал так, словно сама его арендовала. Она здоровалась на ходу, целовала кого-то в щеку, кого-то трепала по лысине, и ни разу не остановилась, пока не дошла до их стола.
– Котов, – сказала она. – Ну наконец-то.
Юра начал подниматься, но она обняла его раньше, и он застрял между столом и стулом, полусогнутый, с салфеткой в руке. Потом Наташа отодвинулась и двумя руками поправила ему воротник рубашки, загнувшийся под пиджак. Эту рубашку Аня гладила вчера в одиннадцатом часу, прямо на кухонном столе, потому что гладильную доску они так и не купили.
– Ты совсем не изменился.
– Наташ, ну не начинай, – сказал Юра и засмеялся.
Дома он говорил Ане те же два слова, когда она заводила разговор про его мать или про деньги на ремонт, но говорил сквозь зубы и сразу уходил в ванную включать воду. Сейчас эти слова вышли у него с ямочкой на щеке, и он даже не посмотрел, куда делась салфетка.
Официант принес еще стулья, все задвигались, пересаживаясь, и Наташа оказалась справа от Юры, а Аня слева. Наташа говорила с кем-то через стол про общежитие на Гагарина, громко, размахивая вилкой, а потом опустила левую руку и положила ладонь на руку Юры, которая лежала на скатерти. Юра руку не убрал, только перестал постукивать пальцами.
Аня смотрела на их руки секунд пять, потом медленно отложила вилку на край тарелки.
– Юр, познакомишь нас нормально?
Он поднял глаза, и в них было что-то затравленное, как у кота, который стащил со стола колбасу и еще не решил, бежать ему или прикинуться мебелью.
– Это Наташа. Мы вместе учились.
– Мы с Юрой встречались еще в школе, – сказала Наташа и улыбнулась Ане через его плечо. Потом сняла ладонь с руки Юры и протянула ее Ане для рукопожатия, будто это было самое естественное движение на свете.
Аня пожала эту руку, теплую и сухую, и задержала чуть дольше, чем нужно было.
– В школе? – Она повернулась к мужу.
– Ну да, – кивнул Юра и потянулся за хлебом. – Недолго.
Наташа захохотала, запрокинув голову, так что на них оглянулись с соседнего стола.
– Недолго? Юрочка, ты серьезно сейчас? Мы почти три года были вместе, с девятого класса!
Коля, сидевший напротив, тут же уткнулся в телефон и начал листать что-то с таким усердием, будто там была его зарплата. Кто-то из женщин за спиной вспомнил школьный выпускной, и Наташа развернулась к ней всем корпусом.
– А помнишь, у нас дома телефон отключили за неуплату? – Она ткнула Юру локтем. – Так этот ненормальный ко мне через весь город на велосипеде поехал. В ноябре, по гололеду! Приехал с разбитым коленом, мама ему зеленкой мазала, а он сидит в одних трусах на табуретке и говорит: я просто проверить, что ты живая.
Вокруг засмеялись, и Юра тоже засмеялся, коротко, глядя в скатерть.
Прошлым летом на даче у сестры Ани Юра наотрез отказался сесть на велосипед племянника. Он сказал тогда, что в жизни на нем не катался и в сорок лет позориться не собирается, и все смеялись так же весело, как сейчас. Аня взяла нож и стала резать кусок буженины на тарелке, мелко, на ровные квадратики, хотя есть не собиралась.
– А колено-то зажило? – спросила она громко.
Наташа посмотрела на нее с интересом, как смотрят на ребенка, который вдруг сказал за столом что-то взрослое.
– Шрам остался. Юр, покажешь жене?
– Ешьте давайте, – буркнул Юра. – Горячее несут.
Никакого горячего, конечно, никто не нес. Заиграла музыка, какой-то хит из начала двухтысячных, половина стола заорала припев, и Аня повернулась к официанту попросить воды. В этот момент Наташа наклонилась к Юре совсем близко, почти к уху, и что-то спросила. Аня расслышала только его ответ, потому что он сказал его резче, чем все остальное за вечер.
– Наташ, не надо сейчас.
Когда Аня повернулась обратно, Юра сидел прямо, смотрел в тарелку, а Наташа уже снова пела вместе со всеми и покачивала головой в такт. Официант поставил перед Аней бутылку воды, и она так и не открыла ее до конца вечера.
Минут через десять Юра встал и сказал, что сходит к бару, потому что у официантов не допросишься.
– Тебе морс возьму, ты же за рулем, – сказал он Ане, погладив ее по плечу, и Ане захотелось швырнуть в него буженину.
Он ушел, и они с Наташей остались вдвоем на углу стола, если не считать Коли, который, кажется, готов был залезть в свой телефон целиком. Наташа достала маленькое зеркальце и подкрасила губы, не торопясь. Аня решила, что сцену устраивать не будет, хотя бы потому, что на нее и так косились из-за буженины.
– Вы давно снова общаетесь? – спросила она ровно, как спрашивают про погоду.
– Пару месяцев, – ответила Наташа, защелкивая зеркальце.
– Пару месяцев после чего?
Наташа помолчала, взяла с тарелки оливку, повертела ее на шпажке.
– После того, как я случайно нашла Юру в соцсетях, – сказала она. – Мы несколько раз переписывались, ничего такого. Просто вспоминали молодость.
Два месяца назад Юра вдруг начал сам выносить мусор. Раньше пакет мог стоять у двери по три дня, пока Аня не выставляла его ему под ноги, а тут он стал вызываться каждый вечер, после ужина, и пропадал во дворе минут по двадцать. Аня тогда обрадовалась и даже рассказала об этом сестре по телефону, как о маленьком чуде.
– Вспоминали, значит, – сказала Аня. – Каждый вечер?
Наташа не успела ответить, потому что вернулся Юра. Он поставил перед Аней высокий стакан с клюквенным морсом, себе бокал вина, и не успел сесть, как Наташа взяла его за руку и потянула вниз, на стул, даже не взглянув в сторону Ани. Так и оставила, переплела пальцы и положила их сцепленные руки себе на колено.
Аня смотрела на это, держа стакан с морсом.
– Мне кажется, ты немного не туда руку положила, – сказала она.
Наташа повернула голову и посмотрела ей прямо в глаза, спокойно, без улыбки.
– Аня, я понимаю, что тебе непривычно. Но мы с Юрой знакомы гораздо дольше, чем вы с ним.
Коля за столом громко закашлялся в кулак. Юра дернул руку, но Наташа держала крепко, и он дернул второй раз, сильнее, так что у нее с колена соскользнула салфетка.
Аня поставила стакан на стол так резко, что морс плеснул на скатерть и красным пятном пополз к тарелке Юры.
– Ну раз дольше, то и сидите, вспоминайте! – сказала она и встала, зацепив бедром стул. – Я вам мешать не буду!
Она пошла через зал, мимо золотой цифры двадцать, мимо женщин, которые фотографировались и замолкали, когда она проходила, и толкнула дверь в коридор так, что та ударилась о стену.
Юра догнал ее возле гардероба, запыхавшийся, с пятном морса на рубашке. Он схватил ее за локоть, и Аня выдернула руку с такой силой, что задела вешалку, и с нее упала чья-то шапка.
– Ань, ну не устраивай, а? – зашептал он, оглядываясь на гардеробщицу. – Люди же кругом.
– Это я устраиваю?! Это я сижу и за ручку держусь?!
– Да она просто эмоциональная, она всегда такая была! Ань, ну честное слово, у нас все кончилось еще в школе, двадцать с лишним лет назад!
– Тогда зачем ты два месяца с ней переписываешься? – Аня ткнула его пальцем в грудь, прямо в мокрое пятно. – Почему я об этом узнаю от Коли и от нее, а не от тебя? Ты поэтому мусор начал выносить, да? Хозяйственный стал!
Юра поднял с пола упавшую шапку, повесил ее обратно не на тот крючок и некоторое время держался за вешалку.
– Ну да, она меня нашла первая, – сказал он наконец. – Написала, я ответил. Потом иногда созванивались. Ань, ничего серьезного не было, клянусь тебе. Про школу говорили, про наших, кто где, кто спился, кто развелся. Про Веру Павловну, химичку, она в мае умерла.
– Про химичку, – повторила Аня. – По двадцать минут во дворе, про химичку.
– Ну да.
– Тогда почему ты сейчас выглядишь так, будто тебя поймали?
Юра ничего не ответил на это. Он снял с лацкана свой бейджик, Юрий Котов, смял его в кулаке, потом попытался расправить, и картонка надорвалась на прищепке. Гардеробщица делала вид, что разгадывает кроссворд, но ручка у нее не двигалась.
– Ань, – сказал он тихо. – Доверься мне, а? Ну пожалуйста. Сегодня досидим, и все, больше никаких созвонов, я ее заблокирую прямо при тебе. Хочешь, в машине заблокирую?
Он смотрел на нее так, как смотрел пятнадцать лет назад в загсе, когда у него не застегивалась запонка и он просил помочь. Аня вытащила из кармана ключи от машины, покрутила их на пальце и уже открыла рот, чтобы сказать, что ладно, черт с ним, поехали домой, а то вставать в шесть.
И тут она увидела за его плечом Наташу. Та стояла в дверях зала, с сумочкой под мышкой, прислонившись плечом к косяку, и было видно, что стоит она там давно.
***
Юра обернулся следом за ее взглядом и выпустил вешалку. Наташа отлепилась от косяка, подошла к ним не спеша, цокая низкими каблуками по плитке, и встала так близко, что Аня почувствовала запах ее помады, сладкий, вишневый, как у школьницы.
– Раз уж ты решил ей все рассказать, – сказала Наташа Юре, – покажи переписку.
– Наташ, прекрати.
– А что прекрати? Ты же ей клянешься, что про химичку. Ну вот и покажи про химичку.
Юра сунул руку в карман брюк, нащупал там телефон и так и оставил ладонь на нем, будто его могли отнять. Аня смотрела на этот карман, на оттопыренную ткань брюк, которые сама же забирала из химчистки в пятницу. За пятнадцать лет она ни разу не взяла его телефон без спроса, считала это ниже себя и даже гордилась этим перед сестрой, а сейчас ей хотелось вцепиться ему в брюки и вытряхнуть все, вместе с ключами и мелочью.
– Покажи, – сказала она.
– Ань, не здесь.
– А где? В машине? Ты мне там еще и заблокировать обещал, все в машине, у тебя вся жизнь в машине!
Гардеробщица уже не притворялась и смотрела на них поверх очков. Наташа пожала плечами, развернулась и пошла обратно в зал, а Юра так и стоял с рукой в кармане.
Сумка Ани осталась на спинке стула, а в сумке права, без которых она за руль садиться боялась даже ночью. Она пошла за ней, не дожидаясь мужа, и он поплелся сзади, бормоча что-то про то, что сейчас они спокойно посидят полчасика для приличия и уедут. За столом все сделали вид, что ничего не случилось, и от этого стало только хуже. Женщина в люрексе, сидевшая через два стула, вдруг принялась громко рассказывать про ипотеку, кто-то поддакивал ей с преувеличенным интересом, а Коля придвинул к Ане тарелку с ее же нарезанной квадратиками бужениной.
– Анечка, ты поешь хоть, – сказал он жалобно. – Ты ж за рулем, тебе силы нужны.
Аня даже не посмотрела на тарелку. Коля разливал коньяк, тот самый, привезенный для старосты, а пятно морса на скатерти кто-то прикрыл бумажной салфеткой, которая уже набрякла и порозовела.
Наташа сидела в другом конце зала, у окна, с двумя женщинами в блестках, и смеялась, откинувшись на спинку стула. Юра опустился на свое место и положил телефон экраном вниз рядом с тарелкой. Через минуту телефон задрожал, проехал по скатерти и уперся в солонку, и Юра потянулся к нему, но Аня успела первой. Она перевернула его одним пальцем, спокойно, как переворачивают котлету на сковороде.
На экране висело сообщение от Наташи: «Я все равно знаю, почему ты приехал».
Аня медленно подняла голову от экрана. Наташа у окна держала свой телефон в руке и смотрела прямо на их стол, не улыбаясь и не отводя глаз. Юра наконец прочитал, схватил телефон и сунул его под бедро, как школьник шпаргалку.
Аня сдернула со спинки стула сумку, так что стул качнулся и чуть не упал на Колю.
– Я уезжаю, – сказала она.
– Ань, подожди, я с тобой! – Юра вскочил, загремев вилкой.
Он даже успел сделать два шага. Наташа поднялась у окна, и голос у нее был ровный, громкий, рассчитанный на весь зал, хотя музыка как раз кончилась и рассчитывать ничего не нужно было.
– Юра, если ты сейчас уйдешь с ней, мы больше никогда не поговорим.
Юра остановился посреди прохода, между столами, с салфеткой, которую так и держал в руке с самого начала вечера. Он не повернулся ни к Ане, ни к Наташе, он смотрел куда-то на золотую цифру двадцать, и было видно, как у него ходит кадык. Кто-то за соседним столом сказал «ого» и тут же замолчал.
Аня подождала еще несколько секунд, сама не зная зачем. Она стояла у двери с сумкой на плече, ключи уже были в кулаке, и она ждала, что он сейчас скажет что-нибудь, что угодно, хоть «Наташ, отстань», хоть «Ань, я сейчас». Он молчал и стоял на месте.
Она вышла, придержав дверь, чтобы та на этот раз не ударилась о стену.
На парковке было холодно и пусто, только у входа курили двое официантов в жилетках. Аня открыла машину, бросила сумку на пассажирское сиденье, села и вставила ключ в зажигание, но поворачивать не стала. Потом вылезла обратно, потому что внутри стало нечем дышать, и встала у капота, обхватив себя руками.
Тяжелая дверь ресторана за спиной хлопнула. Из нее вышел Коля без пиджака, в одной рубашке, с сигаретами в руке, и двинулся к ней, по дороге закуривая и пряча огонек в ладони.
– Холодно, – сказал он. – Ты в машине посиди, чего мерзнуть-то.
– Дай сигарету.
– Ты ж не куришь, наверно.
– Дай, говорю!
Он протянул ей пачку, потом зажигалку. Аня затянулась, закашлялась до слез, но сигарету не бросила и держала ее между пальцами, как держат ручку.
– Ты зачем вообще это ляпнул? – спросила она. – Про Наташу.
– Да я думал, ты в курсе! – Коля развел руками, и пепел полетел ему на рубашку. – Двадцать лет прошло, я думал, у вас там все давно рассказано, посмеялись и забыли. Кто ж знал, что он тебе ни слова.
– Ни слова, – повторила Аня. – Он мне сказал, что у него до института вообще никого не было. Что он стеснительный был. Я, дура, умилялась.
Коля долго смотрел на кончик своей сигареты, потом сплюнул в сторону.
– Ладно. Раз уж я начал, то доскажу, а ты потом сама решай. Они не разлюбили друг друга, Ань, ты не думай. Они после школы разъехались. Наташка в Екатеринбург поступила, на архитектуру, у нее там тетка жила, а Юрка тут остался, у него мать одна была, и бюджет он здесь получил. Договорились, что будут на расстоянии, письма, звонки, все такое. А на зимние каникулы он к ней поехать должен был, насовсем решать. Он туда перевестись собирался, понимаешь? Документы узнавал.
– И что?
– А то, что я его на вокзал провожал. – Коля затянулся и выпустил дым в сторону, вежливо, мимо Ани. – Январь, мороз, он с сумкой, билет в кармане, я ему еще пирожков в дорогу купил. Объявили посадку, а он говорит: Коль, подожди, мне в туалет надо. Ушел и не вернулся. Поезд ушел, я его по всему вокзалу искал, а он в буфете сидел, с чаем, и смотрел в стенку. Я говорю: ты чего, придурок? А он: я не знаю, Коль, не могу. И все, поехали домой.
Аня стряхнула пепел себе на туфлю и не заметила.
– А она?
– А она его на вокзале встречала. С утра, на морозе, два поезда пересмотрела. Потом мне звонила, ревела в трубку, я ей что-то врал, что он заболел. А он ей так и не позвонил. Ни тогда, ни потом. Просто перестал брать трубку, и все.
– Подожди. – Аня бросила сигарету под ноги и наступила на нее. – А как она тогда вашей однокурсницей стала?
Коля устало усмехнулся, будто ему самому было неловко это рассказывать.
– А она осенью сюда перевелась. К нам, на механику, на второй курс, с потерей года. Тетку бросила, архитектуру свою бросила, мать ее чуть с ума не сошла. Ради него, понятное дело. Приехала, думала, он ей объяснит хоть что-нибудь. А он ей сказал на первой же паре: привет, Наташ, ты тоже здесь учишься? И так четыре года и здоровался, как с соседкой по парте. Она один раз его на картошке прижала, при мне, спрашивала, почему. Он сказал, что не знает. Вот и все объяснение.
На парковку въехало такси, высадило кого-то с цветами и уехало. Аня смотрела, как гаснут фары, и вертела на пальце кольцо, туда и обратно, пока не натерла кожу.
– А зачем он сегодня приехал? – спросила она.
Коля посмотрел на нее, потом на дверь ресторана, потом снова на нее.
– Так я думал, ты знаешь, – сказал он. – Он пятнадцать лет на эти встречи не ездил. Ни на пятилетку, ни на десятку. Я его каждый раз звал, он каждый раз отвечал, что работа. А в этом году сам мне написал, в августе, спросил, кто будет. Я ему список скинул.
– С Наташей.
– С Наташей, – кивнул Коля и затушил сигарету о мусорку. – Я поэтому и пошутил. Думал, он поймет.
Аня засмеялась, громко, так что официанты у входа обернулись. Она смеялась и вытирала глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь, и Коля стоял рядом, не зная, куда деть руки.
– Знаешь, что самое смешное? – сказала она. – Я ведь его ни разу не спросила, кто у него до меня был. Ни разу за пятнадцать лет. Мне так удобнее было, понимаешь? Мне нравилось, что он такой, без прошлого, весь мой. А он, оказывается, на велосипеде по гололеду ездил.
– Ань, он тебя любит, – сказал Коля неуверенно. – Наверно.
– Иди, Коль, замерзнешь.
Коля постоял еще немного, потом кивнул и пошел обратно, у самых дверей обернулся, будто хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и вошел.
Аня села в машину и завела мотор. Печка загудела, задувая в лицо холодный воздух, потом теплый. Она взяла телефон, открыла таймер и поставила двадцать минут, ровно столько, сколько Юра каждый вечер выносил мусор, и положила телефон на приборную панель экраном к себе.
Цифры на экране бежали медленно, как в очереди в поликлинику. На восьмой минуте позвонила сестра, Лена, и Аня зачем-то ответила.
– Ну что, натанцевались? – весело спросила Лена. – Вы уже едете? Ты мне обещала про платье рассказать, как оно там смотрелось.
– Лен, у Юры первая любовь была, – сказала Аня. – Три года. Он к ней на велосипеде ездил.
– Ну и что? – Лена зашуршала чем-то в трубке, кажется, пакетом с крупой. – У всех была. У меня вон Сережка Пахомов был, я из-за него травилась активированным углем, полпачки съела. И что теперь, я Вите должна докладывать?
– Он ее на вокзале бросил. Она к нему перевелась, год потеряла, а он с ней четыре года здоровался.
Лена помолчала, и шуршание пакета в трубке прекратилось.
– Ань, а сейчас-то он где?
– Там, – сказала Аня и посмотрела на дверь ресторана. – С ней сидит. Она сказала, что если он уйдет, они больше не поговорят, и он остался.
– Ну так езжай домой! Ты чего там сидишь, как сторож на парковке?! Пусть разговаривают, пусть хоть до утра разговаривают!
– Я сейчас поеду, – ответила Аня. – У меня таймер стоит.
– Какой еще таймер? Ань, ты там пила, что ли?
Аня сбросила звонок и положила телефон обратно на панель, рядом с цифрами, которые показывали одиннадцать минут. Потом она включила радио, выключила и снова включила. Она достала из бардачка влажные салфетки и стерла с лица тушь, глядя в зеркало заднего вида, потом сняла с лацкана бейджик, на котором было написано Аня, жена Котова, и положила его на пассажирское сиденье рядом с сумкой. Дверь ресторана открывалась два раза, и оба раза выходили чужие люди, курили и возвращались.
Таймер зазвенел, и Аня его выключила. Она переключила передачу, сняла ногу с тормоза и тут же нажала обратно, так что машина клюнула носом. Так она и сидела, глядя на дверь ресторана, а потом поставила таймер еще на пять минут, ругнулась на себя вслух и все равно не тронулась с места.
На двадцать шестой минуте дверь открылась, и вышел Юра. Он был без пиджака, в рубашке с розовым пятном на груди, и шел к машине быстро, почти бежал, оскальзываясь на мокром асфальте. Аня нажала кнопку блокировки дверей, и замки щелкнули ровно в тот момент, когда он взялся за ручку пассажирской двери.
Он дернул ручку, потом постучал костяшкой пальца по стеклу.
– Ань, открой. Ань, ну открой, холодно же.
Она опустила стекло на ладонь, не больше.
– Я все, – сказал Юра, наклоняясь к щели. Изо рта у него шел пар. – Я ей все сказал. Я с тобой еду, Ань, слышишь? Я домой еду.
– Двадцать пять минут ты ей все говорил?
– Ну она плакала, Ань! Ну не мог же я ее так бросить, посреди зала, при всех!
– А на вокзале мог?
Юра выпрямился, и Аня увидела в окне только пуговицы его рубашки и пятно от морса. Потом он снова нагнулся, и лицо у него было мокрое, то ли от мороси, то ли нет.
– Это Коля тебе, да? Ань, мне восемнадцать лет было, я испугался, я дурак был, я не знаю, почему так вышло…
– Ты ей двадцать лет так и отвечаешь, что не знаешь. – Аня взяла с сиденья бейджик и просунула его в щель окна. – Держи.
Юра машинально взял картонку и посмотрел на нее, на надпись, сделанную чужой рукой.
– Это зачем?
– Отдашь кому-нибудь, кому нужнее. Пиджак свой забери, ты его там на стуле оставил.
– Ань, ты что, ты меня тут бросишь? Как я доеду-то?
– Такси вызовешь.
Она подняла стекло, включила поворотник, хотя на пустой парковке поворачивать было не перед кем, и аккуратно выехала, объезжая лужу у бордюра. В зеркале заднего вида Юра стоял на том же месте, в рубашке, с бейджиком в руке, а потом достал из кармана телефон и стал смотреть в экран, не набирая номер.
На первом светофоре телефон Ани зажужжал на приборной панели, и на экране высветилось: Юра. Аня перевернула его экраном вниз, дождалась зеленого и поехала домой, где у двери с утра так и стоял завязанный пакет с мусором, который сегодня вынести было некому.
